Живописные работы Инны Гершовой-Слуцкой ошеломляют. (...) Вот тема для искусствоведа; но, с другой стороны, он мне, зрителю, и не нужен. Если вас захватывает, скажем, спектакль, то комментирующий голос в наушниках желателен лишь тогда, когда спектакль на чужом языке. Инна говорит с нами на одном языке, в котором нам ясны (и радостны) и текст, и подтекст. (…)

Сердце живописца стонет, кричит от видимых им цветов, и цвета (на полотне, на картоне) многократно усиливаются. Но их сочетания продолжают быть правдивыми, вот что замечательно. Это не "изыски модерна", а то, что мы действительно видим. По крайней мере, способны увидеть. Так же правдивы фигуративные деформации у художницы: ясное дело, очертания реалий плавятся и кренятся от душевного жара. Соединение изображенного с чувствуемым настолько достоверно, что от иных работ увлажняются глаза.

Инна Гершова-Слуцкая обладает редким графическим даром: певучестью штриха и той его лаконичностью, когда в недосказанном выражается больше, чем в сказанном.
Едва ли этому может научить самый хороший учитель, если не дано от природы. Иной раз графика художницы превращается в зримый целостный символ, превышающий "хватательные" возможности сознания, но тем надежнее отпечатывающийся в нем. Просто, скупо, естественно. И незабываемо. (…)

Дарованию требуется не только время, чтобы осуществиться, но и место. (…)
Живописные и графические пейзажи Инны убеждают: она не где-нибудь, а в Самарии. Более того: Самария - в ней.

Похоже, эта земля ждала ее, чтобы через нее выразиться.

Знаменательна картина "Художник". Стоит маленький бородач перед мольбертом, пишет, а пространство вокруг заполнено таким фантастическим конгломератом форм и красок, что десяти жизней не хватит перенести все это на холст.

Анатолий Добрович (журнал «22» 2004/132)